К основному контенту

.

Моя фотография
Ованес Азнаурян

Ованес Азнаурян родился в 1974-м году. Печатался в в изданиях: «Литературная Армения», «Эмигрантская Лира», «Нева», «Дружба народов», «Октябрь», «Урал»  и т.д. Автор книг повестей и рассказов «Симфония одиночества» (Ереван, 2010 г.), «Симфония ожидания» (Ереван, 2014 г.). Шорт-лист литературной премии «Русский Гулливер» (2015), лауреат премии им. И.Бабеля (2018). Член Клуба писателей Кавказа. Живет в Ереване.

"Октябрь" №9, 2018, "Бархатная революция"

О чем ты, идущий рядом, молчишь сейчас?
Я верю тебе и повинуюсь...
Елена Шуваева-Петросян. Четверть секунды


Узкая чешуйчатая дорога потрескавшимся асфальтом извивалась вниз, иногда собираясь по-змеиному в кольца, иногда выпрямляясь. По обе стороны небольшие островки битого бурого камня перемежались такими же небольшими окровавленными островками маков и не растаявших с самой осени снегов. В основном же была сплошная трава – сочная, зеленая.
– Да обгони ты этот драндулет уже! Сколько мы можем за ним ползти? Серьезно! Обгони! Вот дура!
– Не могу. Дорога узкая и много поворотов, – спокойно ответила молодая женщина. – Да еще снег пошел. Ты помнишь, что пошел снег? Ты, конечно, не помнишь, что пошел снег. Ты ничего не помнишь… – Женщина продолжала говорить спокойно, размеренно, с расстановкой, хотя, если б мужчина не был так пьян, он бы уловил в ее голосе металл и некоторое презрение. Женщина говорила и одновременно взглядом не отпускала едущий впереди, метрах в десяти, старый помятый желтый жигуленок, набитый молодыми людьми, которые что-то кричали.
По мере того как белый ее «мерседес» спускался по узкой ленте серпантина все ниже и ниже, оставляя позади высокогорное озеро Кари[1](«три тысячи двести семь метров над уровнем моря», – вспомнила женщина), которое раскинулось в каких-нибудь пятистах метрах от южной вершины четырехзубого Арагаца[2], мужчина все больше пьянел. Так всегда бывает, когда спускаешься с горы. И поэтому в ресторане «Алагяз», расположенном на берегу озера, всегда спрашивали, кто водитель, чтобы не наливать много. Наверху из-за разреженного воздуха почти не чувствуешь опьянения, но стоит тебе спуститься на несколько десятков метров ниже, и ты уже не можешь удержаться на ногах.
– Не было снега, Анжо!
– Был, Або-джан. И снег был, и твое купание в ледяной воде озера тоже было.
– Сучка ты все же!
– Допустим. Но давай ты попытаешься заснуть. Лучше поспать. Я не хочу тебя тащить на себе к твоей мамочке на четвертый этаж. Понял? Молодец.
Молодой мужчина, кряхтя, лег на заднее сиденье, по-детски свернувшись калачиком. Не отрывая взгляда от едущей впереди желтой машины, Анжелика кое-как сняла куртку и укрыла Альберта.
Урод ты, Альберт-джан! Измазал ботинками все сиденья и ковры! «Хорошо, что его не рвет…» – подумала она и только тогда заметила в зеркале заднего вида едущую за ее «мерседесом» «газель». Туристы, должно быть. Может, действительно обогнать этих парней в желтых «жигулях»?
Но минут через десять желтый жигуленок сам резко притормозил, дернулся влево и остановился, перекрыв дорогу. Включив аварийки и нецензурно выругавшись, остановилась и Анжелика, услышала, как сзади застонала тормозами «газель» с туристами. А потом пошел снег. Удивительно, несмотря на снег, далеко на западе, под толщей облаков, был виден закат. Красивый и далекий. И краешек солнечного диска бросал свет на такую же далекую и большую гору Арарат. Казалось, снег идет только на этом участке дороги, на склоне Арагаца.
Из жигуленка, в котором играла громкая музыка, вышли пятеро молодых мужчин и направились к белому «мерседесу».


– Кур[3]-джан! Всё! Дальше никто не поедет, – закричали молодые люди.


Анжелика опустила стекло и нарочито вежливо поздоровалась.


– Почему вы перекрыли дорогу?


– Революцию делаем! Осуществляем мирную акцию гражданского неповиновения!


– Понятно. А какой смысл перекрывать эту маленькую дорогу? Перекройте трассу внизу. Зачем перекрывать эту тропинку? Там сзади, кажется, туристы в «газели». Вы их пропустите, нет?


– Нет, их тоже не пропустим! Революция для всех!


Из «газели» вышел водитель, седой старик, прихрамывающий на правую ногу, и подошел к парням.


– Бари ереко, тхерк[4]-джан. Там у меня туристы. Им надо успеть на самолет…


– Правило для всех! Никто не поедет!


Седой старик не стал уговаривать, пререкаться, просить и, пожав плечами, пошел своей походкой в три четверти такта обратно к себе в «газель». Туристы же все (в «газели» их было тринадцатьчеловек) высыпали на дорогу и начали фотографировать снег и парней из желтого жигуленка.


– Свободная! Независимая! Ар-ме-ни-я! – заорал один из парней в черной кожаной куртке поверх белой майки, на которой был портрет Паруйра Севака[5].


Анжелика подняла стекло и, надув губы, скрестила на груди руки, уставив взор на сорванный еще вчера цветок мака, который лежал теперь под лобовым стеклом и, казалось, упрекал ее в чем-то.


Остальные четверо молодых мужчин тоже проскандировали:


– Свободная, независимая Ар-ме-ни-я!


Когда они перестали кричать, Анжелика снова опустила стекло.


– Может, все же поедем, а? Хотя бы до трассы. Тут у меня сзади человеку плохо.


– Да он просто бухой! Нет, куро-джан. Не выйдет. – Парень с Паруйром Севаком на груди широко улыбнулся и стал разглядывать Анжелику.


Она была молодая, красивая, в красном вязаном платье, белых кедах, и у нее были длинные, собранные в хвост волосы.


– Чего ж он так набухался-то? Твой муж? Как же он тебя будет защищать в случае чего?


– В случае революции? – съехидничала Анжелика, хоть и, надо признаться, испугалась. Вряд ли ее защитит хромой водитель «газели» или эти туристки… Филиппинки? Китаянки? Вьетнамки? Разве разберешь их?!


Когда туристки подошли к группе молодых людей, окруживших белый «мерседес» Анжелики, один из парней, крикнул:


– Смотри! Куча китайцев! – Казалось, он был моложе всех. Хоть и был таким же, как остальные, бородатым, курчавым, но – точно! – моложе всех. И на голове у него была идиотская ковбойская шляпа. – Меня зовут Симеон, – представился он. – Не Симон, а Симеон.


Анжелика не смогла сдержать смех.


– А меня зовут Клеопатра, – сказала она и опять рассмеялась.


– Аваг, слышал? – сказал Симеон своему другу в майке с портретом Паруйра Севака. – Говорит, ее зовут Клеопатра.


Самый старший из ребят – Аваг – посмотрел на Анжелику и махнул рукой:


– Врет. С тем же успехом меня зовут Уинстон Черчилль. Но меня, как все знают, не зовут Уинстон Черчилль, меня зовут Аваг, и я пастух.


– Аваг у нас книги читает, – объяснил вежливый молоденький Симеон. – Поэтому у него майка с Паруйром Севаком.


А потом остальные, нагибаясь к окошку «мерседеса», представились:


– Ишхан, Павле, Завен…


– Клеопатра, очень приятно! – заупрямилась Анжелика.


– Послушай, Клеопатра-джан, – сказал Павле. – Все равно мы перекрыли дорогу. Выходи, поедим, пообщаемся. У нас в багажнике шашлык есть. У нас вино есть. Но мы тебе не дадим вино, потому что ты за рулем. Китайцев тоже пригласим… Эй, варпет[6]! – крикнул он водителю «газели». – Не сиди там, как обиженное облако. Иди к нам, хоровац[7] поедим. – Потом опять Анжелике. – Что скажешь, Клеопатра-джан? А твой муж пускай спит.


– Да не муж он мне! Он мой друг.


– Олигарх? – спросил Завен, самый высокий среди всех, накинувший на плечи, подобно мушкетерскому плащу, государственный флаг Республики Армения. – Это он тебе машину подарил, ес дра мере[8]?.. – выругался он.


Анжелика всплеснула руками:


– Аствац им[9]! Какой из него олигарх?! Разве олигархи такими бывают? Вы на него посмотрите… Он программист. А машину я купила сама. И я тоже не олигарх. Я дизайнер.


– Тогда выходи! Отпразднуй с нами революцию! – строго сказал Ишхан, у которого был орлиный нос. В руках у него было маленькое радио, из которого доносились звуки прямых подключений радиостанции «Свобода» с места ереванских событий.


– Холодно. Снег же идет! – мрачно сказала Анжелика и подняла стекло.


Аваг, Павле, Ишхан, Завен, Симеон пошли к своему жигуленку, а Анжелика осталась в «мерседесе» и разглядывала туристок.


«Куча китайцев!» – мысленно процитировала она молоденького Симеона и рассмеялась.


– Ай Ишхан! Что говорят по твоему радио? Новости есть? – спросил Аваг.


– Все дороги перекрыты, говорят. И еще час будут перекрыты.


– Хорошо! Когда мы дорогу откроем, поедем в Ереван и присоединимся к революции. Знаешь, помню из детства, радиостанцию «Свобода» можно было поймать только на вершине Арагаца. Только там ловило. В других местах «совет»глушил. А теперь запросто: включил и слушаешь. Да еще на армянском языке.


– Но ты же простой пастух, – рассмеялся Завен. – Зачем тебе радиостанция «Свобода»?


– Не знаю, – рассмеялся тоже Аваг. – Старшие слушали, вот и я слушал. – Потом его лицо сделалось серьезным. – А по-твоему, раз мы пастухи, значит, ничто нас касаться не должно? Вот почему мы едем в Ереван, как ты думаешь? Потому что надо. Потому что это важно, что в Ереване происходит. Потому что мы не можем говорить, как раньше – «мы и наши горы, а вы кто такие, вашу мать?» Понимаешь? Теперь уже нельзя.


– Ну тебе виднее, – отозвался Павле, вечно мрачный, вечно холостой. – Ты сказал, надо ехать, вот мы и поехали. Хотя, чего греха таить, я за то, чтобы сняли с должности нашего гюхапета[10].


Ишхан расхохотался:


– Да, пускай снимут, пока ты его не убил.


На это Павле весьма однозначно выразил свое отношение к матери гюхапета.


– Главное, чтобы гюхапетом назначили кого-то из наших. Любого. А мы его как-нибудь воспитаем. Сами. – Завен пинком о колесо жигуленка однозначно показал, как он собирается воспитать будущего гюхапета.


– Много разговариваете! – строго сказал молоденький Симеон. – Берите мясо, лаваш, вино, сыр и несите!


– Куда ж нести? – удивился Павле. – Стола-то нет.


– Вот на капот Клеопатры и несите!


– Правильно! – заулыбались все.


Видя приближающихся снова к «мерседесу» молодых мужчин, Анжелика опустила стекло.


– Клеопатра-джан, – сказал Симеон. – Мы это всё сюда поставим. Ничего? Ты же не против.


– Да делайте что хотите! – ответила Анжелика. – Только возьмите из багажника одеяло и постелите. Вы мне весь капот исцарапаете!


– Ну капот, да! Не из золота же! – удивился подошедший Павле.


Мужчины на капоте белоснежного «мерседеса» накрыли настоящий стол, из «газели» в ритме весеннего вальса подошел старый водитель, туристки заговорили быстро-быстро и перестали фотографировать.


– Уважаемые китайцы! – важно сказал Аваг, подняв пластиковый стакан с вином. – Давайте вместе отметим нашу революцию!


Одна из туристок защебетала:


– Not Chinese, but Filipinos[11].


– Что она сказала? – спросил Ишхан.


– Сказала, что они с удовольствием выпьют за нашу революцию, – легко перевел Завен.


Все стали есть, пить, Павле в жигуленке включил музыку на полную мощность. Туристки, часто кивая, восторгались и вином, и мясом, и сыром.


– Аваг, – Павле даже заулыбался. – Скажи им, чтоб они в своем Китае тоже сделали революцию. Революция – это хорошо. Главное, чтоб она была мягкая. Как она называется-то у нас?


– Бархатная!


– Вот именно! Аваг, скажи китайцам, чтоб они в своем Китае устроили бархатную революцию.


– Вот человек! – рассмеялся Аваг, и, казалось, рассмеялся вместе с ним и портрет Паруйра Севака на груди. – Какое твое дело до Китая? Ты свой хоровац ешь, вино пей. Нам бы пока свою как-нибудь переварить…


Вежливый Симеон завернул в лаваш пару кусков мяса и принес Анжелике:


– Это тебе, Клеопатра-джан. Нехорошо. Мы все едим, а ты смотришь.


Анжелика улыбнулась и взяла лаваш с шашлыком.


– Спасибо! А из какого вы села?


– Бердашенские мы. Это не очень далеко отсюда. На другом склоне Арагаца. Я плотник. Аваг, Павле, Завен, Ишхан – пастухи.


– Вы хорошие, – сказала Анжелика.


– Конечно хорошие! – заулыбался, смущаясь и краснея, Симеон. – Видишь, какой пикник мы устроили!


– Революционный пикник! – рассмеялась она.


– А сейчас будем еще и танцевать!


– О нет! – воскликнула Анжелика.


Но Симеон в своей дурацкой ковбойской шляпе уже открыл дверцу «мерседеса», Симеон уже взял руку Анжелики, Симеон уже потащил ее из машины! И все: Аваг, Завен, Ишхан, водитель «газели», туристки-филиппинки, даже вечно хмурый Павле – захлопали и встали кругом, и Анжелике ничего не оставалось делать, как пуститься в пляс.


Как она танцевала в своем красном вязаном платье, держа в руке лаваш! Как были плавны и изысканны движения ее рук! Как она наклоняла голову, как изгибалась ее талия!.. Анжелика танцевала так, будто судьба всех революций на Земле зависела от ее танца. И она, казалось, понимала: если она не вложит в этот танец всю свою душу, все в этом мире полетит к черту, и все погибнет, и все будет напрасным, и не будет больше радости…


– Хорошо танцует, чертовка, – широко улыбаясь и хлопая в большие, грубые ладоши, сказал Аваг. – Павле, хочешь такую в жены?


– Э-э-э, Аваг! Танец свой танцуй, вай! Какое тебе дело до меня?


– Павле-джан, веселись! Сегодня можно и нужно веселиться. Сегодня у нас революция, ахпер[12]-джан!


– А завтра что? Опять сено косить да овец пасти?


– Конечно, Павле! И завтра, и послезавтра, и всю жизнь. Но только теперь уже улыбаясь. Что скажешь, Ишхан?


И неожиданно снег перестал. И небо прояснилось, и лучи далекого заката упали на склон горы Арагац и на узкую, всю в поворотах дорогу. Запыхавшаяся от танца Анжелика выпила стакан вина, вытерла рукавом губы и рассмеялась. Впервые за очень долгое время она почувствовала себя абсолютно счастливой и… свободной. Потом танцевали филиппинки, потом мужчины (включая хромого водителя) – ярхушту[13], потом опять ели, потом опять пили…


– Передают, что дороги везде открыли. Вечером митинг на Площади[14] в Ереване, – сказал Ишхан, послушав новости по своему радио. – Значит, надо уже собираться.


Анжелика, удивляясь тому, как быстро пролетели полтора часа, стала помогать мужчинам убрать «со стола», потом старый хромой водитель с вежливыми туристками пошли в свою «газель». А потом Аваг сказал:


– Клеопатра-джан, будем прощаться.


– Может, встретимся вечером на Площади? – хитро улыбаясь, сказал Симеон.


– Нечего! – возразил Ишхан. – Пусть едет домой, отдохнет.


– Да, мы утомили ее сегодня, – согласился Завен.


– Вряд ли мы когда-нибудь увидимся, – мрачно заключил Павле.


– А можно вас поцеловать? – неожиданно спросила Анжелика и, не дожидаясь ответа, подошла к мужчинам и поцеловала каждого. – Доброго вечера, Аваг-джан, доброго вечера, Завен-джан, доброго вечера, Павле-джан, доброго вечера, Ишхан-джан, Симеон-джан, доброго вечера! Ух, как ты покраснел и застеснялся!


– Удачи на дорогах! – рассмеялся Симеон, снял ковбойскую шляпу и надел на Анжелику.


Узкая чешуйчатая дорога потрескавшимся асфальтом извивалась вниз, иногда собираясь по-змеиному в кольца, иногда выпрямляясь. До самой трассы они так и ехали: желтый жигуленок, белый «мерседес» и позади – «газель» с тринадцатью туристками с далеких Филиппинских островов. Но когда уже выехали на трассу, Анжелика, трижды просигналив, обогнала жигуленок и помчалась в сторону Еревана.


– Привет… Что ты так разогналась? И откуда у тебя эта идиотская ковбойская шляпа? Я что-то важное пропустил? – услышала она с заднего сиденья.


– Ты все пропустил, Або-джан. Ты проспал революцию!










Ованес Азнаурян родился в 1974 году. Окончил Ереванский педагогический институт, факультет истории и основ права. Пятнадцать лет преподавал в школе историю, в настоящее время работает системным администратором. Автор двух книг прозы и публикаций в республиканских, российских и зарубежных изданиях. Финалист литературной премии «Русский Гулливер» (2015), лауреат премии Исаака Бабеля (2018, III место). Живет в Ереване.


[1] Озеро Камня, или Каменистое озеро (арм.).


[2] Арагац – изолированный горный массив на западе страны, четвертый по высоте в Армянском нагорье и самый высокий в Армении (прим. авт.).


[3] Сестра (арм.).


[4] Добрый вечер, парни (арм.).


[5] Паруйр Рафаэлович Севак (1924–1971) – армянский поэт.


[6] Мастер (арм.).


[7] Шашлык (арм.).


[8] Я его маму… (арм.).


[9] Боже мой! (арм.).


[10] Глава сельской общины (арм.).


[11] Не китайцы, а филиппинцы (англ.).


[12] Брат (арм.).


[13] Ярхушта – армянский боевой танец, который исполнялся мужчинами перед боем для поднятия боевого духа и сплочения воинов (арм.).


[14] Площадь Республики – главная площадь Еревана.


Популярные сообщения из этого блога

ПУБЛИКАЦИИ

1990
1.     Комсомолец. 1990 (“Миниатюры об осени”)

1997
1.    "Литературная Армения", #3, 1997 год. (“Натупил ноябрь”, “Эдит” )

2003
1.    “Красноярское воскресение”, литературное приложение “Зрение”, #1, 2003 (“Мужчина и женщина”)
2.    “Красноярское воскресение”, литературное приложение “Зрение”, #4, 2003 (“Мой герой”)

2006
1.    “Голос Армении”, 9 сентября, 2006 (“Парус одинокий”)

2007
1.     “ArmeniaTravel Guide” (“В среду вечером”)
2.     “ArmeniaTravel Guide” (“Парус одинокий”)

2008
1.    “Остров Андерс”(AndersVal) (“Парус одинокий”)
2.     “Остров Андерс”(AndersVal) (“Прощание”)

2009
1.    Территория спора. 2009 год. (“Любовь на год”)

2010
1.“Póki my żyjemy” (“Пока мы живы”) #1(28), 2010 г., журнал Союза поляков Армении “Полония” (“И смотришь на площадь” – глава о Ф.Шопене из романа “Максимилиан”, перевод на польский Анна Мысик)
1.“Симфония одиночества” (Ереван, 2010 г)

2013
1.    “Международный литературный клуб ИнтерЛит” (“ДВА ХУДОЖНИКА”, “ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ЖАННЫ”)
2.    “Кольцо А”. #61, …

"Дружба народов", #11, 2016 ("Детские книги читать" - "Фрау Дитрих познакомила...")

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2016, 11 Помните стихи Высоцкого?
«Если, путь пpоpубая отцовским мечом, Ты солёные слёзы на ус намотал, Если в жаpком бою испытал, что почём, — Значит, нужные книги ты в детстве читал!»
В детстве, наверное, все книги нужные, в том смысле что они понимаются как… литература в действии или литература к действию. То есть ты учишься и делаешь, пробуешь, учишься! Книг было много, и каждая чему-то учила. Детство почему-то всегда ассоциируется — до сих пор! — с летом, когда на все лето уезжали в Капан, а оттуда в Кармракар (Красный камень по-армянски). Папа поселок этот, где у дедушки и бабушки была дача почти на опушке огромного (а может, в детстве все кажется огромным?) леса, называл не иначе как «Ротенштайном». И тогда начиналось долгое, трехмесячное, безмятежное и большое счастье. Дедушка, бабушка, три сестры-дочки и внуки. Теперь я вот думаю, что тогда, в детстве, я никогда не слышал слов «нет», «нельзя» — баловали меня, значит, нещадно! Так что ник…

"Дружба народов", #11, 2017 ("Доживем до понедельника")

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2017, 11

Школа учит. Всегда. К тому же не только тех, кто сидит за партами, но и (однозначно!) тех, других — стоящих у доски, преподающих, передающих знания. Не случайно я вспомнил этот глагол «передавать». Ведь у Конфуция есть такое: «Учитель сказал: "Я передаю, а не сочиняю"». И в процессе этой передачи учатся обе стороны. Пятнадцать лет я преподавал в ереванской школе им. А.П.Чехова (которую сам и окончил). Это — несколько «поколений» выпускников. И могу сказать, чему научили меня ученики: никакое поколение не лучше и не хуже. Просто другое. А по большому счету такое же. Ведь человек по сути своей не меняется. Но мы все равно вечно ворчим: НЕ ЧИТАЮТ! — например. О, мы можем сотни раз сокрушаться: «Как?! Ты не читал(а) "Таинственный остров", "Три товарища", "Фиесту", "Сто лет одиночества", "Чуму"!?! Как же ты живешь без того, чтобы не знать, как из двух часов раздобыть огонь?!» — но это…